Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: помню (список заголовков)
23:22 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Горько-солёный оттенок где-то глубоко в груди... Даже глубже, чем сердце. Что это, кровь?...
Что-то режет меня изнутри. Так изощренно-медленно, с такой жестокой и неистовой нежностью... Струны!
Натянутые струны у меня внутри с тихим гулом врезаются в мягкие ткани.
Холодный серебристый блеск окрашивается алым с каждым новым ударом пульса....



Тихо. Тихо, девочка.... Я же здесь, с тобой... Не плачь... ты только не плачь...

@темы: Колыбельная для..., Помню

21:43 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Когда-нибудь я исчезну. Уйду одна, оставив телефон и ключи на тумбочке возле входной двери. Раз и навсегда, не взяв с собой ни гроша и даже не одев теплый свитер...
Уйду по острым дождевым каплям, по холодным осенним крышам, по сверкающему битому стеклу самого первого снега... И больше никогда не вернусь.
Ни_к_кому. Никогда.
Быть может, где-нибудь чья-то маленькая дочка, держа в руках мою голубоглазую куклу, вспомнит моё имя, или лицо. Но даже она не поможет найти меня...
Я_хочу_исчезнуть.
Пусть всё это закончится... Пожалуйста! Пусть только всё это оборвется со следующим перебоем пульса!
Я так устала... от одиночества.

Isn't something missing? Isn't someone missing me?

@темы: Помню, Колыбельная для...

23:46 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
by Marina Tsvetaeva

I will win you away from every earth, from every sky,
For the woods are my place of birth, and the place to die,
For while standing on earth I touch it with but one foot,
For I'll sing your worth as nobody could or would.

I will win you from every time and from every night,
From all banners that throb and shine, from all swords held tight;
I'll drive dogs outside, hurl the keys into dark and fog,
For in the mortal night I'm a more faithful dog.

I will win you from all my rivals, and from the one;
You will never enjoy a bridal, nor I a man.
And in the final struggle I'll take you — don't make a sound! —
From him by whom Jacob stood on the darkened ground.

But until I cross your fingers upon your breast
You possess — what a curse! — yourself: you are self-possessed;
Both your wings, as they yearn for the ether, become unfurled,
For the world's your cradle, and your grave's the world.

@темы: Помню

22:43 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen


















И ночь умирала, забившись в угол,
Крича на тысячи голосов....

@темы: Колыбельная для..., Помню

21:56 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Улицы извиваются и спутываются живыми узлами... Город мой, город....
когда же ты завершишь начатое?

@темы: Колыбельная для..., Помню

16:34 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Волны бьются о теплые камни... Нежно... Почти ласково.... Словно прикосаясь кончиками прозрачных пальцев, по крупицам уносят их туда, куда никому нет дороги... В тишину... В бездонную лазурную пустоту...
А на берегу суетятся и бегают люди... Хватаются за раскалённые камни своими совсем не мягкими пальцами и ищут, ищут и думают, как можно выручить деньги из того, что они успели отнять у бесконечной, бездонной трепещущей синевы...
Камни в их руках тоскливо смотрят на тех, кому повезло больше, чем им, и старательно ловят отбившиеся от остальных холодные капли своими горячими боками. Им уже никогда не увидеть небесно-вечную пустоту.... И крупицы моря испаряются, не подарив и капли надежды...
Их будут передавать из одних грубых пальцев в другие. Может, в чуть более аккуратные и нежные, может, наоборот...
Но они не забудут именно тех жадных и жестоких рук, которые вырвали их душу ни за что. А деньги? Эти деньги не принесут счастья. Никогда. Никому.
Но огрубевшие цепкие пальцы не останавливаются.

@темы: Колыбельная для..., Наброски, Помню

02:26 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Снежинка № 1



Холод подкрадывается легкой серебристой тенью. Он нападает только когда ты спишь... Засыпай, засыпай, мой любимый. Пусть во сне тебя согреет Герда.
А мне достаточно и твоего дыхания... Тихого, словно шум далёкого моря... Пускай иголочки замерзающей крови будут колоть меня изнутри - я ни за что не дам им дотянуться до тебя, моё счастье. Никогда... Я не позволю и твоему дыханию тоже превратиться в содрогающийся в морозном воздухе пар.




__



Снежинка № 2



Добрый мой сказочник... Этой ночью два года, как ты ушел от нас. За окнами холодный дождь... Такой же, как и тогда, когда мы провожали тебя. В последний раз...
Я столько не успела тебе сказать, столько для тебя сделать... Знаю, сейчас это уже не важно...
Я очень скучаю по тебе, светлый мой осколок солнышка... Я знаю, ты хочешь, чтобы я всегда улыбалась и чтобы все у меня было хорошо, поэтому, если ты видишь меня сейчас - пожалуйста, закрой глаза на мгновение и я успею стереть эти случайно попавшие на мои бледные щеки дождевые капли...
Я верю, что у тебя все хорошо. Добрый мой волшебник, я так много хочу спросить у тебя... Ты помнишь нас? Всех тех, кому дарил радость и тепло? Мы никогда тебя не забудем. Прошло уже два года, но пустота внутри не рассеивается... Прости меня за это, пожалуйста!
Знаешь, мы так и не убрали в шкаф твои клетчатые тапочки, и твоя сумка стоит все там же, возле двери. И квартира, где теперь вечерами тихо засыпает твоя одинокая жена все ещё пахнет тобой и только тобой... Скажи, ты сможешь простить меня за то, что я теперь почти не бываю там? Просто я помню слишком многое... И комната, в которой я ложусь спать, когда приезжаю туда, режет мне сердце островатым запахом смерти.. Прости меня. Прости меня за то, что я совсем не та, кто достоин носить в себе память тебя и твоих лучистых карих глаз... Я всегда была недостойна тебя, и потому боготворю судьбу ещё больше за то, что ты был у меня. У всех нас. Милый мой сказочник.. Если бы я могла отдать тебе хотя бы крупицу своей жизни... Но ты бы не принял от меня этот подарок. Только оттолкнул бы мою руку и скорчил бы смешную рожицу, как обычно. Ты подарил всем нам столько улыбок... Таких, как ты, больше никогда не будет на свете. Чудесный мой спутник детства...
И пусть эти письма не доходят до адресата - я всё равно продолжу писать их тебе.Просто потому что я не могу иначе. Я не могу без тебя.
Добрый мой сказочник... Ты бессмертен. Просто потому что, хоть я и не достойна, но я помню тебя. И эта память будет жить вечно.

@темы: Помню, Колыбельная для...

16:07 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Безмолвное море, лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты.
Безмолвное море, лазурное море,
Открой мне глубокую тайну твою.
Что движет твое необъятное лоно?
Чем дышит твоя напряженная грудь?
Иль тянет тебя из земныя неволи
Далекое, светлое небо к себе?..
Таинственной, сладостной полное жизни,
Ты чисто в присутствии чистом его:
Ты льешься его светозарной лазурью,
Вечерним и утренним светом горишь,
Ласкаешь его облака золотые
И радостно блещешь звездами его.
Когда же сбираются темные тучи,
Чтоб ясное небо отнять у тебя —
Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу...
И мгла исчезает, и тучи уходят,
Но, полное прошлой тревоги своей,
Ты долго вздымаешь испуганны волны,
И сладостный блеск возвращенных небес
Не вовсе тебе тишину возвращает;
Обманчив твоей неподвижности вид:
Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,
Ты, небом любуясь, дрожишь за него.


Жуковский.

@темы: Помню

15:45 

Помни об этом...

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес - моя колыбель, и могила - лес,
Оттого что я на земле стою - лишь одной ногой,
Оттого что я о тебе спою - как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
У всех золотых знамен, у всех мечей,
Я закину ключи и псов прогоню с крыльца -
Оттого что в земной ночи я вернее пса. Я

тебя отвоюю у всех других - у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я - ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя - замолчи! -
У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты -
О проклятие!- у тебя остаешься - ты:
Два крыла твои, нацеленные в эфир,-
Оттого, что мир - твоя колыбель, и могила - мир!

Марина Цветаева

@темы: Колыбельная для..., Помню

01:45 

Моя сказка...

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Временами река выходила из берегов и ближайшие улицы превращались в потоки свободно бегущей воды, мы радовались тогда как дети. Хотя мы собственно детьми и были. Мы делали маленькие кораблики, бродили в резиновых сапогах, это было так весело, забираться в воду посреди города. Тогда нам были чужды проблемы взрослых которые беспокоились о продовольствии, болезнях и фундаменте зданий, мы радовались этому, но почему? Наверное потому что всегда любили что-то необычное, когда обыденность жизни нарушалась и мир дарил новые или редкие впечатления, ну когда ещё можно прокатиться по городу на плоту? Тот день тоже был во своему особенным, но порой кажется что этих впечатлений лучше избежать, тогда река снова вышла из берегов и мы играли целый день, а потом разбрелись по домам, мокрые, грязные и уставшие, хотя и счастливые.
- Опять мокрый насквозь! ох, горе ты моё луковое, что же мне с тобой делать? - мать вышла в прихожую и одарила странным взглядом, в котором кажется была даже зависть.
- Как теперь всё это стирать... - продолжала она, не дождавшись от меня хоть каких-то слов.
- Я постираю! - возмутился я и пошёл в ванную.
- Ох, и пол за собой тоже вытрешь? - улыбаясь спросила она.
- И пол вытру!
Ушло несколько часов на возню в ванной, а потом с тряпкой в прихожей, после чего я устало свалился на диван и задремал, но шум в прихожей привлёк внимание и я увидел что мать вытирает пол, потом отправляется в ванную и стирает мою одежду которую я уже стирал, я страшно оскорбился и решил от обиды сбежать из дома, оделся и выбрался на улицу, где вода поднялась выше обычного и совершенно затопила все подвалы и даже забиралась на первый этаж. Я брёл через воду которая местами была очень глубока и холодна, ведь по весне она ещё не успевала нагреться, а вечерами была и вовсе ледяной, от неё начинали болеть ноги и стучать зубы, но обида гнала всё дальше пока я вдруг не споткнулся. Упав в ледяную воду я понял что подняться не получается, жуткая боль в ногах совершенно не позволяла ими шевелить, а в ушах стоял шум воды и было холодно, так темно и ужасно холодно. Вдруг страх навалился всем весом, давая понять что сейчас в такой темноте, никто меня не увидит и я наверное так и умру здесь, в этой грязной и холодной воде, это был первый раз когда я осознал что могу умереть, вот так просто. Дыхание перехватило и без того неприветливый и тёмный мир потемнел окончательно.
Я пришёл в себя уже лёжа в постели, в какой-то незнакомой комнате, где было ещё три пустые кровати, а за дверью были слышны звонкие шаги каблуков.
- Говорят один дом всё-таки рухнул, фундамент не выдержал - послышался незнакомый женский голос.
А за окном была тёмная, совершенно беззвёздная ночь...

(с) Nym Fey-Branche

@настроение: пожалуйста, напиши мне ещё раз что-нибудь такое же волшебное....

@темы: Помню

00:55 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Зеркальная зима.... Белый цвет и пустая бесконечность вокруг с тысячей бестелесных отражений.
Красный-синий-желтый-зеленый. Ничто не спрячет эту холодную белизну.
Это был настоящий кошмар.... Лабиринт тысячи чужих теней в бесконечных темнеющих зеркалах, отражающих друг друга....



@темы: Помню

23:44 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Хочешь, я расскажу тебе сказки моего старого города? Только нужно дождаться ночи, когда он закроет свои усталые глаза с лабиринтом тонких морщинок вокруг. Когда-то и он был молод. Когда-то и он убегал ночами к морю и тянулся маленькими пальчиками к ярким болотным огонькам. Когда-то и он смотрел на мир серыми детскими глазами и ловил на язык первые снежинки декабря.
Но время летит слишком быстро. Время не умеет быть милосердным. И вот уже мой повзрослевший город сидит в скрипучем кресле возле потухшего камина, а его дрожащие руки не могут снова зажечь огонь, чтобы он смог согреться.
На нем потертый серый пиджак и старые черные брюки, покрытые грязью тысячи переплетенных узлами дорог, затянувших его болезненно-тонкие запястья. Он дышит так тихо и слабо, что временами кажется, будто солнце уже не коснется его огрубевших белых щек. Но каждое утро он неизменно открывает глаза, с трудом подходит к окну и судорожно хватает ртом холодный утренний воздух.
Так, как будто это в последний раз. Так, как будто он уже видел смерть и не хочет возвращаться в её владения.
Чего бы ему это не стоило.
Его век ушел и последняя агония подбирается все ближе к его жесткой и неудобной постели. Он боится её. И вздрагивает во сне каждый раз, как в его окна врывается зимний ветер. Только страх и делает его жестоким.
Разъедает чернотой его слабую душу. Жжет вены своим ядом изнутри и надрывает каждый нерв бесконечной истерикой.
Когда-то я ненавидела его. Но теперь мне его жаль... Ему осталось совсем немного, а он так хочет жить....
Он любит жизнь так отчаянно, что готов сжечь заживо всех, кто в его власти. Выжечь их сердца, чтобы оттолкнуть свою последнюю агонию хотя бы на один маленький шаг, который она наверстает уже следующе ночью.
Что же ты будешь делать, когда сжигать будет некого? Бедный мой старый город с лабиринтами тонких морщин....
Что? Я обещала сказку? Ах, да... Это она и есть.

@темы: Колыбельная для..., Наброски, Помню

23:27 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
В пустой квартире поселился холод. Он ходит из комнаты в комнату, проводит белыми пальцами по не отражающим его зеркалам и моим заледеневшим векам.
Тихо, тихо... Ты все можешь вытерпеть, девочка. Это всего-лишь очередной приступ. Ты только молчи, молчи... Бояться нельзя.
Страх сжигает изнутри.
Уже почти полночь... Ещё немного, и голоса успокоятся. Все пройдет и превратится в очередной полуправдивый ночной кошмар.
А пока потерпи немного... Совсем чуть-чуть.
Тихо, тихо.... Слушай их... И не мешай им. Они шепчутся с ветром... Тихо, девочка. Просто слушай...

@темы: Колыбельная для..., Помню

23:04 

Рэй Бредбери. Ветер.

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen

 

 

В тот вечер телефон зазвонил в половине шестого. Стоял декабрь, и уже стемнело, когда Томпсон взял трубку:

— Слушаю.

— Алло, Герб?

— А, это ты, Аллин.

— Твоя жена дома, Герб?

— Конечно. А что?

— Ничего, так просто.

Герб Томпсон спокойно держал трубку.

— В чем дело? У тебя какой-то странный голос.

— Я хотел, чтобы ты приехал ко мне сегодня вечером.

— Мы ждем гостей.

— Хотел, чтобы ты остался ночевать у меня. Когда уезжает твоя жена?

— На следующей неделе, — ответил Томпсон. — Дней девять пробудет в Огайо. Ее мать заболела. Тогда я приеду к тебе.

— Лучше бы сегодня.

— Если бы я мог... Гости и все такое прочее. Жена убьет меня.

— Очень тебя прошу.

— А в чем дело? Опять ветер?

— Нет... Нет, нет.

— Говори: ветер? — повторил Томпсон.

Голос в трубке замялся.

— Да. Да, ветер.

— Но ведь небо совсем ясное, ветра почти нет!

— Того, что есть, вполне достаточно. Вот он, дохнул в окно, чуть колышет занавеску... Достаточно, чтобы я понял.

— Слушай, а почему бы тебе не приехать к нам, не переночевать здесь? — сказал Герб Томпсон, обводя взглядом залитый светом холл.

— Что ты. Поздно. Он может перехватить меня в пути. Очень уж далеко. Не хочу рисковать, а вообще спасибо за приглашение. Тридцать миль, как-никак.

Спасибо...

Прими снотворное.

— Я целый час в дверях простоял, Герб. На западе на горизонте такое собирается... Такие тучи, и одна из них на глазах у меня будто разорвалась на части. Будет буря, уж это точно.

— Ладно, ты только не забудь про снотворное. И звони мне в любое время. Хотя бы сегодня еще, если надумаешь.

— В любое время? — переспросил голос в трубке.

— Конечно.

— Ладно, позвоню, но лучше бы ты приехал. Нет, я не желаю тебе беды. Ты мой лучший друг, зачем рисковать.. Пожалуй, мне и впрямь лучше одному встретить испытание. Извини, что я тебя побеспокоил.

— На то мы и друзья! Расскажи-ка, чем ты сегодня занят?.. Почему бы тебе не пописать немного? — говорил Герб Томпсон, переминаясь с ноги на ногу в холле. — Отвлечешься, забудешь свои Гималаи и эту долину Ветров, все эти твои штормы и ураганы. Как раз закончил бы еще одну главу своих путевых очерков.

— Попробую. Может быть, получится, не знаю. Может быть... Большое спасибо, что ты разрешаешь мне беспокоить тебя.

— Брось, не за что. Ну, кончай, а то жена зовет меня обедать.

Герб Томпсон повесил трубку. Он прошел к столу, сел; жена сидела напротив.

— Это Аллин звонил? — спросила она.

Он кивнул.

— Не надоел он тебе своими ветрами, которые то подуют, то стихнут, то жаром его обдадут, то холо-дом? — продолжала она, передавая ему полную тарелку.

— Ему там, в Гималаях, во время войны туго пришлось, — ответил Герб Томпсон.

— Неужели ты веришь его россказням про эту долину?

— Очень уж убедительно он рассказывает.

— Лазить куда-то, карабкаться... И зачем это мужчины лазят по горам, сами на себя страх нагоняют?

— Шел снег, — сказал Герб Томпсон.

— В самом деле?

— И дождь хлестал... И град, и ветер, все сразу. В той самой долине. Аллин мне много раз рассказывал. Здорово рассказывает... Забрался на большую высоту, кругом облака и все такое... И вся долина гудела.

— Как же, как же, — сказала она.

— Такой звук был, точно дул не один ветер, а множество. Ветры со всех концов света. — Он поднес вилку ко рту. — Так Аллин говорит.

— Незачем было туда лезть, только и всего, — сказала она. — Ходит-бродит, всюду свой нос сует, потом начинает сочинять. Мол, ветры разгневались на него, стали преследовать...

— Не смейся, он мой лучший друг, — рассердился Герб Томпсон.

— Ведь это все чистейший вздор!

— Вздор или нет, а сколько раз он потом попадал в переделки! Шторм в Бомбее, через два месяца тайфун у берегов Новой Гвинеи. А случай в Корнуолле?..

— Не могу сочувствовать мужчине, который без конца то в шторм, то в ураган попадает и у него от этого развивается мания преследования.

В этот самый миг зазвонил телефон.

— Не бери трубку, — сказала она.

— Вдруг что-нибудь важное!

— Это опять твой Аллин.

Девять раз прозвенел телефон, они не поднялись с места. Наконец звонок замолчал. Они доели обед. На кухне под легким ветерком из приоткрытого окна чуть колыхались занавески.

Опять телефонный звонок.

— Я не могу так, — сказал он и взял трубку. — Я слушаю, Аллин!

— Герб! Он здесь! Добрался сюда!

— Ты говоришь в самый микрофон, отодвинься немного.

— Я стоял в дверях, ждал его. Увидел, как он мчится по шоссе, гнет деревья одно за другим, потом зашелестели кроны деревьев возле дома, потом он сверху метнулся вниз, к двери, я захлопнул ее прямо перед носом у него!

Томпсон молчал. Он не знал, что сказать, и жена стояла в дверях холла, не сводя с него глаз.

— Очень интересно, — произнес он наконец.

— Он весь дом обложил. Герб. Я не могу выйти, ничего не могу предпринять. Но я его облапошил: сделал вид, будто зазевался, и только он ринулся вниз, за мной, как я захлопнул дверь и запер! Не дал застигнуть себя врасплох, недаром уже которую неделю начеку!

— Ну вот и хорошо, старина, а теперь расскажи мне все, как было, — ласково произнес в телефон Герб Томпсон.

От пристального взгляда жены у него вспотела шея.

— Началось это шесть недель назад...

— Правда? Ну, давай дальше.

...Я уж думал, что провел его. Думал, он отказался от попыток расправиться со мной. А он, оказывается, просто-напросто выжидал. Шесть недельназад я услышал его смех и шепот возле дома. Всего около часа это продолжалось, недолго, словом, и совсем негромко. Потом он улетел.

Томпсон кивнул трубке.

— Вот и хорошо, хорошо.

Жена продолжала смотреть на него.

— А на следующий вечер он вернулся... Захлопал ставнями, выдул искры из дымохода. Пять вечеров подряд прилетал, с каждым разом чуточку сильнее. Стоило мне открыть наружную дверь, как он врывался в дом и пытался вытащить меня. Да только слишком слаб был. Зато теперь набрался сил...

— Я очень рад, что тебе лучше, — сказал Томпсон.

— Мне ничуть не лучше, ты что? Опять жена слушает?

— Да.

— Понятно. Я знаю, все это звучит глупо.

— Ничего подобного. Продолжай.

Жена Томпсона ушла на кухню. Он облегченно вздохнул. Сел. на маленький стул возле телефона.

— Давай, Аллин, выговорись, скорее уснешь.

— Он весь дом обложил, гудит в застрехах, точно огромный пылесос. Деревья гнет.

— Странно, Аллин, здесь совершенно нет ветра.

— Разумеется, зачем вы ему, он до меня добирается.

— Конечно, такое объяснение тоже возможно...

— Этот ветер — убийца. Герб, величайший и самый безжалостный древний убийца, какой только когда-либо выходил на поиски жертвы. Исполинский охотничий пес бежит по следу, нюхает, фыркает, меня ищет. Подносит холодный носище к моему дому, втягивает воздух... Учуял меня в гостиной, пробует туда ворваться. Я на кухню, ветер за мной. Хочет сквозь окно проникнуть, но я навесил прочные ставни, даже сменил петли и засовы на дверях. Дом крепкий, прежде строили прочно. Я нарочно всюду свет зажег, во всем доме. Ветер следил за мной, когда я переходил из комнаты в комнату, он заглядывал в окна, видел, как я включаю электричество. Ого!

— Что случилось?

— Он только что сорвал проволочную дверь снаружи!

— Ехал бы ты к нам ночевать, Дллин.

— Не могу из дому выйти! Ничего не могу сделать. Я этот ветер знаю. Сильный и хитрый. Только что я хотел закурить -- он загасил спичку. Ветер такой: любит поиграть, подразнить. Не спешит, у него вся ночь впереди. Вот опять! Книга лежит в библиотеке на столе... Если бы ты видел: он отыскал в стене крохотную щелочку и дует, перелистывает

книгу, страницу за страницей! Жаль, ты не можешь видеть. Сейчас введение листает. Ты помнишь, Герб, введение к моей книге о Тибете?

— Помню.

— «Эта книга посвящается тем, кто был побежден в поединке со стихиями, ее написал человек, который столкнулся со стихиями лицом к лицу, но сумел спастись».

— Помню, помню.

—— Свет погас!

Что-то затрещало в телефоне.

— А сейчас сорвало провода. Герб, ты слышишь?

— Да, да, я слышу тебя.

— Ветру не по душе, что в доме столько света, и он оборвал провода. Наверное, на очереди телефон. Это прямо воздушный бой какой-то! Погоди...

— Аллин!

Молчание. Герб прижал трубку плотнее к уху. Из кухни выглянула жена. Герб Томпсон ждал.

— Аллин!

— Я здесь, — ответил голос в телефоне. — Сквозняк начался, пришлось законопатить щель под дверью, а то прямо в ноги дуло. Знаешь, Герб, это даже лучше, что ты не поехал ко мне, не хватало еще тебе в такой переплет попасть. Ого! Он только что высадил окно в одной из комнат, теперь в доме настоящая буря, картины так и сыплются со стен на пол! Слышишь?

Герб Томпсон прислушался. В телефоне что-то выло, свистело, стучало. Аллин повысил голос, силясь перекричать шум:

— Слышишь?

Герб Томпсон проглотил ком.

— Да, слышу.

— Я ему нужен живьем, Герб. Он осторожен, не хочет одним ударом с маху дом развалить. Тогда меня убьет. А я ему живьем нужен, чтобы можно было разобрать меня по частям: палец за пальцем. Ему нужно то, что внутри меня, моя душа, мозг. Нужна моя жизненная, психическая сила, мое «я», мой разум.

— Жена зовет меня, Аллин. Просит помочь с посудой.

— Над домом огромное туманное облако, ветры со всего мира! Та самая буря, что год назад опустошила Целебес, тот самый памперо, что убил столько людей в Аргентине, тайфун, который потряс Гавайские острова, ураган, который в начале этого года

обрушился на побережье Африки. Частица всех тех штормов, от которых мне удалось уйти. Он выследил меня, выследил из своего убежища в Гималаях, ему не дает покоя, что я знаю о долине Ветров, где он укрывается, вынашивая свои разрушительные замыслы. Давным-давно что-то породило его на свет... Я знаю, где он набирается сил, где рождается, где испускает дух. Вот почему он меня ненавидит — меня и мои книги, которые учат, как с ним бороться. Хочет зажать мне рот. Хочет вобрать меня в свое

могучее тело, впитать мое знание. Ему нужно заполучить меня на свою сторону!

— Аллин, я вешаю трубку. Жена...

— Что? — (Пауза, далекий вой ветра в телефонной трубке.) — Что ты говоришь?

— Позвони мне еще через часок, Аллин.

Он повесил трубку.

Он пошел вытирать тарелки, и жена глядела на него, а он глядел на тарелки, досуха вытирая их полотенцем.

— Как там на улице? — спросил он.

— Чудесно. Тепло. Звезды,— ответила она.— А что?

— Так, ничего.

На протяжении следующего часа телефон звонил трижды. В восемь часов явились гости, Стоддард с женой. До половины девятого посидели, поболтали, потом раздвинули карточный столик и стали играть в «ловушку».

Герб Томпсон долго, тщательно тасовал колоду — казалось, шуршат открываемые жалюзи — и стал сдавать. Карты одна за другой, шелестя, ложились на стол перед каждым из игроков. Беседа шла своим чередом. Он закурил сигару, увенчал ее кончик конусом легкого серого пепла, взял свои карты, разобрал их по мастям. Вдруг поднял голову и прислушался. Снаружи не доносилось ни звука. Жена приметила его движение, он тотчас вернулся к игре и пошел с валета треф.

Герб не спеша попыхивал сигарой, все негромко переговаривались, иногда извергая маленькие порции смеха. Наконец часы в холле нежно пробили девять.

— Вот сидим мы здесь, — заговорил Герб Томпсон, вынув изо рта сигару и задумчиво разглядывая ее, — а жизнь... Да, странная штука жизнь.

— Что? — сказал мистер Стоддард.

— Нет, ничего, просто сидим мы тут, и наша жизнь идет, а где-то еще на земле живут своей жизнью миллиарды других людей.

— Не очень свежая мысль.

— Живем... — Он опять стиснул сигару в зубах. — Одиноко живем. Даже в собственной семье. Бывает так: тебя обнимают, а ты словно за миллион миль отсюда.

— Интересное наблюдение, — заметила его жена.

— Ты меня не так поняла, — объяснил он спокойно. Он не горячился, так как не чувствовал за собой никакой вины. — Я хотел сказать: у каждого из нас свои убеждения, своя маленькая жизнь. Другие люди живут совершенно иначе. Я хотел сказать: сидим

мы тут в комнате, а тысячи людей сейчас умирают. Кто от рака, кто от воспаления легких, кто от туберкулеза. Уверен, где-нибудь в США в этот миг кто-то умирает в разбитой автомашине.

— Не слишком веселый разговор, — сказала его жена.

— Я хочу сказать: живем и не задумываемся над тем, как другие люди мыслят, как свою жизнь живут, как умирают. Ждем, когда к нам смерть придет. Хочу сказать: сидим здесь, приросли к креслам, а в тридцати милях от нас, в большом старом доме — со всех сторон ночь и всякая чертовщина — один из лучших людей, какие когда-либо жили на свете...

— Герб!

Он пыхнул сигарой, пожевал ее, уставился невидящими глазами в карты.

— Извините. — Он моргнул, откусил кончик сигары. — Что, мой ход?

— Да, твой ход.

Игра возобновилась: шорох карт, шепот, тихая речь... Герб Томпсон поник в кресле с совершенно больным видом.

Зазвонил телефон. Томпсон подскочил, метнулся к аппарату, сорвал с вилки трубку.

— Герб! Я уже который раз звоню. Как там у вас, Герб?

— Ты о чем?

— Гости ушли?

— Черта с два, тут...

— Болтаете, смеетесь, играете в карты?

— Да-да, но при чем...

— И ты куришь свою десятицентовую сигару?

— Да, черт возьми, но...

— Здорово, — сказал голос в телефоне. — Ей-богу, здорово. Хотел бы я быть с вами. Эх, лучше бы мне не знать того, что я знаю. Хотел бы я... да-а, еще много чего хочется...

— У тебя все в порядке?

— Пока что держусь. Сижу на кухне. Ветер снес часть передней стены. Но я заранее подготовил отступление. Когда сдаст кухонная дверь, спущусь в подвал. Посчастливится, отсижусь там до утра. Чтобы добраться до меня, ему надо весь этот чертов дом разнести, а над подвалом прочное перекрытие. И у меня лопата есть, могу еще глубже зарыться...

Казалось, в телефоне звучит целый хор других голосов.

— Что это? — спросил Герб Томпсон, ощутив холодную дрожь.

— Это? — повторил голос в телефоне, — Это голоса двенадцати тысяч, убитых тайфуном, семи тысяч, уничтоженных ураганом, трех тысяч, истребленных бурей. Тебе не скучно меня слушать? Понимаешь, в этом вся суть ветра, его плоть, он — полчища

погибших. Ветер их убил, взял себе их разум. Взял все голоса и слил в один. Голоса миллионов, убитых за последние десять тысяч лет, истязаемых, гонимых с материка на материк, поглощенных муссонами и смерчами. Боже мой, какую поэму можно написать!

В телефоне звучали, отдавались голоса, крики, вой.

— Герб, где ты там? — позвала жена от карточного стола.

— И ветер, что ни год, становится умнее, он все присваивает себе — тело за телом, жизнь за жизнью, смерть за смертью.

— Герб, мы ждем тебя! — крикнула жена.

— К черту! — чуть не рявкнул он, обернувшись. — Минуты подождать не можете! — И снова в телефон: — Аллин, если хочешь, чтобы я к тебе сейчас приехал, я готов! Я должен был раньше...

— Ни в коем случае. Борьба непримиримая, еще и тебя в нее ввязывать! Лучше я повешу трубку. Кухонная дверь поддается, пора в подвал уходить.

— Ты еще позвонишь?

— Возможно, если мне повезет. Да только вряд ли. Сколько раз удавалось спастись, ускользнуть, но теперь, похоже, он припер меня к стенке. Надеюсь, я тебе не очень помешал, Герб.

— Ты никому не помешал, ясно? Звони еще.

— Попытаюсь...

Герб Томпсон вернулся к картам. Жена пристально поглядела на него.

— Как твой приятель, этот Аллин? — спросила она.— Трезвый еще?

— Он в жизни капли спиртного не проглотил, — угрюмо произнес Томпсон, садясь. — Я должен был давно поехать к нему.

— Но ведь он вот уже шесть недель каждый вечер звонит тебе. Ты десять раз, не меньше, ночевал у него, и ничего не случилось.

— Ему нужно помочь. Он способен навредить себе.

— Ты только недавно был у него, два дня назад, что же — так и ходить за ним все время?

— Завтра же, не откладывая, отвезу его в лечебницу. А жаль человека, он вполне рассудительный...

В половине одиннадцатого был подан кофе. Герб Томпсон медленно пил, поглядывая на телефон, и думал: «Хотелось бы знать — перебрался он в подвал?»

Герб Томпсон прошел к телефону, вызвал междугородную, заказал номер.

— К сожалению, — ответили ему со станции, — связь с этим районом прервана. Как только починят линию, мы вас соединим.

— Значит, связь прервана! — воскликнул Томпсон. Он повесил трубку, повернулся, распахнул дверцы стенного шкафа, схватил пальто.

— Герб! — крикнула жена.

— Я должен ехать туда! — ответил он, надевая пальто.

Что-то бережно, мягко коснулось двери снаружи.

Все вздрогнули, выпрямились.

— Кто это? — спросила жена Герба.

Снова что-то тихо коснулось двери снаружи.

Томпсон поспешно пересек холл, вдруг остановился.

Снаружи донесся чуть слышный смех.

— Чтоб мне провалиться, — сказал Герб.

С внезапным чувством приятного облегчения он взялся за дверную ручку.

— Этот смех я везде узнаю. Это же Аллин. Приехал все-таки, сам приехал. Не мог дождаться утра, не терпится рассказать мне свои басни. — Томпсон чуть улыбнулся. — Наверное, друзей привез. Похоже, их там много...

Он отворил наружную дверь. На крыльце не было ни души.

Но Томпсон не опешил. На его лице появилось озорное, лукавое выражение, он рассмеялся.

— Аллин? Брось свои штуки! Где ты? — Он включил наружное освещение, посмотрел налево, направо. — Аллин! Выходи!

Прямо в лицо ему подул ветер.

Томпсон минуту постоял, вдруг ему стало очень холодно. Он вышел на крыльцо. Тревожно и испытующе поглядел вокруг.

Порыв ветра подхватил, дернул полы его пальто, растрепал волосы. И ему почудилось, что он опять слышит смех. Ветер обогнул дом, внезапно давление воздуха стало невыносимым, но шквал длился всего мгновение, ветер тут же умчался дальше.

Он улетел, прошелестев в высоких кронах, понесся прочь, возвращаясь к морю, к Целебесу, к Берегу Слоновой Кости, Суматре, мысу Горн, к Корнуоллу

и Филиппинам. Все тише, тише, тише...

Томпсон стоял на месте, оцепенев. Потом вошел в дом, затворил дверь и прислонился к ней — неподвижный, глаза закрыты.

— В чем дело? — спросила жена.

@темы: Помню

02:08 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Холодная ночь расползается пятнами. Обволакивает уже не живые дома... И не успевших спастись случайных прохожих.
Наверно, они становятся призраками, такие вот жертвы холодных зимних ночей... Они - тени.
Мы - тени.
Кто же ты теперь? Расскажи, если можешь.... Я волновалась за тебя все эти годы. Нет, правда...
Мы стерли друг друга и построили заново - минус на минус. Пустота на пустоту.
Жизнь на жизнь...
Где же ты? Скажи мне! Я тебя не вижу. Глупая моя девочка...
Зачем, зачем ты вернулась? Мы же давно пали жертвами черного холода....

Нас - нет.
Мы - тени.

@темы: Помню

18:23 

lock Доступ к записи ограничен

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:12 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Солнце светит уже по-весеннему мягко и ласково. Только птичьих звонких трелей ещё нет. Хочется умолять их: Не возвращайтесь, глупые! Город вас задушит.
Но они не поймут и снова вернуться на грязные серые улицы.
Вот и я вернулась.
Упущенное время уже не наверстать, но я снова здесь, если это кому-то ещё важно, кроме меня самой.
Если нет - чтож, C'est la vie. Я больше не боюсь тишины.
Если да - спасибо тем, кто всё ещё тут...
Скоро выложу рассказ, если дойдут руки. Я должна была сделать это ещё в декабре, но небыло сил даже просто заглядывать сюда...
А теперь мой отдых закончен. Пора начинать все заново, снова строить хрупкие карточные домики и взбираться по ним к самому небу.
Я рада, что снова здесь. Действительно рада.

@темы: Помню

00:31 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Темнота разъедает стены до рваных ран, сквозь которые рвется с улицы голос тысячи восточных ветров. След в след, шаг за шагом.... Они нашли меня.
Ночь не кончится ещё слишком долго... Мне не страшно... Не страшно, чёрт побери!
Голоса поют так смертельно-ласково... Хочется забыть про все и уйти вслед за ними в безмолвный провал окна.
Сознание ломается с тихим звоном на осколки, как тонкое стекло, и впивается в замёрзшие пальцы.
Я переживу. Сама.

Кто-то, кто не ходил по страницам,
Кто-то, кто не смотрел кино,
Кто-то, кто не успел случиться,
Наверное, был бы с тобой за одно.
А их - не зови.
(с)quk

C'est la vie, девочка. Ты не имеешь права на слабость




@темы: Колыбельная для..., Помню

23:49 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen
Как обычно, беда с вопросами.
Разреветься сейчас? Да запросто.
Говорю что-то очень взрослое,
А в глазах очень много жалости.

Правда, милый, помочь друг другу нам
Больше нечем. Блеснет нечаянно
Солью из-под ресниц испуганных:
“Не теряй меня, не теряй меня...”

...Через пару часов забудется.
Успокоиться, чаю выпить и
Удивиться недавним глупостям.
Задремать, не снимая свитера,

Примостившись на подлокотнике,
Словно сделалась снова маленькой...
А проснуться – и в голос, тоненько,
Так, как плакала в детском садике,

Не боясь, что подводка смажется...
И не то чтоб меня обидели –
Просто восемь уже, и кажется,
Что за мной не придут родители. (с)

@темы: Помню, Колыбельная для...

18:17 

Hlarelyë corda cára lindalë nyérenen

Черно-белые клетки. Шахматная партия не_на_смерть. Тишина играет в войну с Одиночеством.
Непогрешимая татика рухнет, как карточный домик, если первый шаг сделает кто-то не тот.
Жизнь за жизнь. Отсчет идёт еле слышным дыханием ветра.
Нападение. Черно-белые пятна вот-вот разорвут друг друга на алые части.
А я стою у края доски и сжимаю в пальцах маленький холодный пузырёк.....
Парализующий яд для Белой Короны.


@темы: Помню, Колыбельная для...

.Безмолвие. выжженных. бабочек.

главная